Бесплатный хостинг

Поэты
Аврутин Анатолий
Белянин Андрей
Боброва Юлия
Бондаренко Жанна
Буравкин Геннадий
Виноградова Мария
Вольский Сергей
Гумилёв Николай
Есенин Сергей
Жукович Василь
Климович Игорь
Козлова Ирина
Мазаник Александр
Медведский Эдуард
Мельник Александр
Морозов Юрий
Нежевец Алексей
Письменков Алесь
Подлесная Ольга
Полеес Елизавета
Поликанина Валентина
Пушкин Александр
Рубцов Николай
Скоренко Тим
Солобай Андрей
Солобай Сергей
Сологуб Фёдор
Ступинский Владимир
Чуприна Оксана
Шнюкова Анна
Ягодинцева Нина
Янищиц Евгения

 

На этой странице
Боброва Юлия
Временщик
Всемирный закон возвращения
Дыши диафрагмой
Когда вас припёрли к бетонной стене...
Ловец банальных истин
Медведицы
Мысль
Продолжение игры
П.Я.Ф.
Хранитель

Виноградова Мария
Выйди на улицу. Свобода. Первый снег
Дождик
Ксения

Мазаник Александр
Даша

 

БОБРОВА Юлия Владимировна (род.1985), минская поэтесса. Родилась в Могилеве. Была очень общительным и изобретательным ребенком, отличалась буйством воображения и любопытством. В 2003 году поступила на физический факультет Белорусского Государственного Университета. В интересы Юлии входит написание стихов и мелких рассказов, бисероплетение, физика (особенно ядерная астрофизика), мифы и легенды, восточные боевые искусства, сайтостроительство, а также авторская песня и путешествия.
Временщик
А в службе времени моей, 
в биологических часах,
По столкновениям морей 
там калибруют полюса.
Синхронно капает вода, 
наращивая сталактит,
Поют под током провода, 
лишь только временщик не спит,

Тревожно измеряя ритм 
у кристаллических структур;
Свеча в его окне горит, 
скучают склянки от микстур…
И знает каждый метроном, 
и каждый маятник Фуко,
Что этот древний астроном 
стоит над сотнями веков,
И над адептами ведант, 
и над приверженцами рун
Царит придирчивый педант, 
его боится сам Перун.

Дойдя до перемены дат 
рви календарные листы!
Сдает позиции солдат, 
сжигая склады и мосты:
Стар временщик, мутнеет глаз, 
и проливается кефир.
Застынет, словно плексиглас, 
немой задумчивый эфир.

Во всем глубинный смысл сокрыт — 
лежит на пыльных стеллажах.
Синхронно капает санскрит. 
Непросто время содержать…
Дыши диафрагмой
Дыши диафрагмой
спокойно, размеренно, четко,
Чтоб вешать на нитку 
дыханий округлые четки;
Пусть мир оказался 
огромной зловонной клоакой,
Обломком базальта, 
дыши для того чтоб не плакать;
Пусть кончилось время, 
от краеугольного камня,
От хрупкого кремня 
откалывай злыми руками,
Отсчитывай драхмы, 
как донышки желтой ромашки,
Дыши диафрагмой, 
пусть это, наверное, тяжко;
Пускай от вселенной 
останется вакуум стылый,
Как будто поленья, 
столпы мирозданья прогнили,
Лишь черные дыры 
тоскливо и бесчеловечно,
Как маги-факиры, 
глотают горящую вечность,
Из первых дыханий 
строительных материалов,
Словами, стихами, 
рисунком пушистых фракталов,
Вздымаясь, вспухая 
массивом растущих кристаллов,
Слепая, глухая, 
но новая жизнь вырастала.

Багровые блики
отметят широкие скулы
И крылья великих. 
Пускай плотоядная пуля
Вгрызется пираньей, 
и воздух покажется магмой,
За сумрачной гранью 
ты тоже дыши диафрагмой.

Дыши диафрагмой
спокойно, размеренно, четко.
Дыши диафрагмой
спокойно, размеренно, четко.
Дыши диафрагмой...

Ловец банальных истин
Мягкий мох, иглица, листья — 
не видны следы;
Я — ловец банальных истин 
в толщине слюды,
Вот сижу, клыки осклабив, 
безусловно нем,
Всех неопытных и слабых 
я ловлю и ем!
Если вдруг замечу глазом 
в мутном янтаре,
Что висит, горя экстазом, 
каплей на коре,
Как текущая секунда 
в океане лет,
Я нырну туда, откуда 
возвращенья нет.
Гибок мой прыжок, напорист, 
скор и меток глаз.
Полагаясь лишь на скорость 
плавников и ласт,
В казино судьбы играю 
лучшего пловца,
Пробегая в тонкой грани 
жертвы и ловца.
В этом плотном наслоеньи 
смысловых пластов
Непростое населенье: 
тени от кустов,
Шмель летает над гранатом, 
порождая бред,
И выныривать обратно 
мне резона нет.
Стать вмороженной в конвейер 
тушкой комара,
Заворожено развеяв 
душное вчера.
В экспозиции повиснуть, 
в теме образцы…
Поднимусь, до боли стиснув 
белые резцы,
Хочется назад пока мне — 
вот такая блажь,
Брошу с грохотом на камни 
черный фюзеляж.
Бродит хищная мурена 
в мрачной глубине,
И глядят одновременно 
жертвы в душу мне.
Продолжение игры
Обсидиановая хмарь 
от берегов до берегов,
Глядит озлобленная тварь 
глазами пасмурных богов,
Горит зеленая искра 
зловеще в щелочке зрачка,
И просыпается икра 
на дне вселенского сачка.
Как идеально ровен шар! 
Такой бывает ли янтарь?
Смотри, внутри его пожар, 
почти живой; смеется тварь.
А в ювелирных мастерских, 
как в глубине степных пустынь,
Где прятал падающий скиф 
следы оставшихся святынь,
Где аккуратно закопал 
свой верный меч и вражий скальп,
Тот бисер грелся и вскипал, 
сплетались платина и сталь,
Бежал потоком со стола 
на пол божественный горох,
Небес густая пастила 
перевалила за порог,
И на груди богемных муз 
фигурки тварюшек слепых
Взлетали, стряхивая груз 
осточертевшей скорлупы,
Влипали в сладковатый смог, 
покинув шарики икры,
Смотрел непобежденный бог 
на продолжение игры.
Посвящение ядерной физике
А я читаю легенды, 
          они гораздо древней
Античных греков и римлян, 
          и египтян и шумеров,
И я вгрызаюсь в сплетенье 
          фундаментальных корней
Реликтовых излучений. 
         Я принимаю на веру
Этот разнообразно-странный 
         языческий культ,
Каббалу квантовых чисел. 
         Я изучаю обрядность.
Вот разноцветные кварки 
         кто-то в адроны пакует,
И, красотою проникшись, 
         я восприму его радость.
Прямо к первоистокам 
         манит загадочный миф,
Туда, где возраст Вселенной — 
         секунды в минус тридцатой,
Где мечется злое пространство, 
         где, нас от фотонов затмив,
Ведут хоровод виртуальные пары. 
         Я не отрицаю,
Что эта религия только 
         одна из многих других,
Что эта теория мира, наверно, 
         отнюдь не изящна.
И пляшут частицы фанданго 
         в ритме январской пурги,
В конвульсиях бьется реальность 
         меж будущим и настоящим.
В глубинах двенадцатимерья 
         до замкнутых суперструн.
Увижу, что квантовый вакуум 
         влагой энергии дышит,
Пойму прихотливую клинопись 
         математических рун,
Найду флуктуацию поля 
         и выйду на уровень выше.
Безудержно черная бездна 
         поежится зябко, просев,
Дохнет нам в лицо предвкушеньем 
         путей неизученных,
И кажется, будто незнанье, 
         беззубый разинув зев,
Глубоким раскатистым эхом 
         смеется над нами беззвучно.

Всемирный закон возвращения
В какой-то уютной халупе,
В полуденном танце пылинок
Меня ожидать будет глупо,
Зевая, листая былины.
Он год просидит, ну а может
В старинной качалке плетеной
Он там засидится попозже,
Заснув ненароком в потемках.
А после подумает здраво:
На кой ему все это надо!
И я не вернусь туда, право,
Порой золотых листопадов.

А где-то в дырявой мансарде
Так злобно и мелочно краплет
И шепчет проклятой Кассандрой
«Она не придет?» каждой каплей,
И тянет промозглая сырость
От балок гнилых потолочных,
Часы пробивают кассиром
Минуты своих полномочий,
Свеча растечется, протаяв,
Оставив холодные слепки,
А мимо года пролетают,
И, прежде от мрака ослепнув,
Кукушка утратит свой голос,
Не в силах на ломтики резать
Глубин Марианскую полость? 
Времен бархатистую бездну.
Из ада, из рая и даже
Из-за горизонта событий
На кошках, крюках абордажных
Пройду сквозь бетон перекрытий,
Куплю старикашку Харона
Монетой своей подъязычной,
Сойду на пустыню перрона,
К тебе направляясь, язычник
(Не веришь ты в мира конечность,
Ни в этой планеты вращенье),
Собой подтверждая, конечно,
Всемирный закон возвращенья.

Когда вас припёрли к бетонной стене...
Когда вас приперли к бетонной стене,
Пропахшей осклизлым подвалом,
За каждое слово спросили вдвойне,
Одно лишь, поди, оставалось:
Дышал под ногами бездонный проем,
Как строгая верная псина.
Ты думал, что вы сиганете вдвоем,
Уйдете в легенду красиво.
Как точен последний продуманный шаг
На вздохе. Ни крика «Вернись». И
Ты в небо ушел, как последний ишак,
Оставив ее на карнизе.
Она вечерами читала Дюма,
Сервантеса и Кастанеду,
Не верила, что мирозданье — тюрьма,
Что двери в спасение нету.
Смеясь выбирала мозаику слов — 
Религию политеизма,
Любила животных, похоже — ослов,
Похоже — больных пессимизмом.
Пещерного ветра шершавые льды
Твои оцарапали скулы,
Ты шел в снегопад и ты путал следы,
Тебя догоняли Назгулы.
Дорогу ты сам себе выбрал, дружок,
Неси же посильную ношу;
Отрезал тебя от карниза прыжок,
Такой затяжной и киношный!
Ее башмаки находили проход,
Наматывая километры,
И скромный букетик цветов что ни год
Бросала в скалистые недра.
Немецкий, испанский, китайский, латынь,
А, может быть, и арамейский,
На белых ступенях майяских святынь
Остались ее арабески,
Улыбкой ее провожал Тлакопан,
Укрытый нефритовым пледом.
Тебя же в снегу-то поди откопай,
Удастся, наверное, к лету,
Твой мир сотрясает агония дней
В конвульсиях дихотомии,
И ты не найдешь направления к ней,
Болезнью и жаждой томимый:
Затворы защелкнулись, просьба учесть,
Как дьявольские пассатижи.
Ей было плевать на отвагу и честь,
Ей было достаточно выжить.
Медведицы
Может быть вам и не верится,
Но я видела, как купала
В тумане Большая медведица
Малую.

Наставляла она ребенка
Как обычная мать земная
Языком своим серебрёным
Обнимая.

Говорила о львах и гидрах,
Что видны, когда в небе ясно,
Говорила, что детские игры
Опасны.

«А внизу живут человеки,
Что любуются твоим блеском».
Бултыхнулся ребенок в реку
С плеском.

«Ах, вернись, мой малыш белесый!»
Пролетала подруга в ступе.
И погасли от горя звезды,
Потухли.

Только кто-то двуногий такой
Из Китая или Камчатки
Подсадил медвежонка рукой
В перчатке.
Мысль
Мысль теряется, мысль от меня ускользает,
Неудержимо, как будто вода из ладошки,
Это всемирный закон, знать, иначе нельзя, и 
Мысль убегает по крышам с изяществом кошки,
Дхармой, снежинкой она улетает по ветру,
И бесполезно догнать ее, сколько ни пробуй,
Пара секунд и она покидает планету,
И остаются лишь топи да злые сугробы.
Видно опять мне придется творить ритуалы
И, возвращаясь пешком по забытому следу,
Снова вкушать из раскрашенной яркой пиалы
Горечь полынную, сладкую мякоть беседы,
И со слезами в глазах целовать талисманы,
И согревать их в ладони — пускай не остынут.
Будь я поэт или физик, но стану шаманом,
Верующим дикарем в безыдейной пустыне.
Только б неважно какие, но древние стражи
Вновь приподняли стальную завесу над миром,
Чтобы покрыть закорючками листик бумажный,
И, воспарив, любоваться секунду надиром.
Мысль теряется, мысль от меня ускользает...
Хранитель
В продуваемом парке неподвижный хранитель
В белой гипсовой корке своего кимоно.
Его мощная воля в сердцевине гранита
Ни секунды не дремлет. Он совсем одинок.
Когда город захватят безнадега и сырость,
И насвистывать ветры в трубах примутся вальс,
Души спрячутся в тело — в толстой шубе на вырост,
И не выглянут больше в дупла стынущих глаз.
Эту серую дрему не назвать катаклизмом,
Энтропия смеется все наглей и наглей,
А попытки спасенья сродни дуализму
Бесполезных метаний в абсолютном нуле.
Теоретики пишут иероглифы майя,
Каждый день предлагая нам другой алфавит.
Затерялась в дороге к Беларуси зима, и
Ветер, сплетни носящий, исподволь ядовит.
Небо с места не сдвинешь — заработаешь грыжу,
Мир, землистый по цвету, с недосыпу опух.
Туве вспорет подушку и взберется на крышу,
И посыплется хлопьями свалявшийся пух.
Туве, девочка, слышишь, это нужно не только
Околевшим студентам и котам на трубе,
Отзывается свыше менуэт или полька
И домам, и дорогам, и, конечно, тебе.
Только бродят, как будто настоящие лайки,
По заснеженным скверам тени блудных собак.
Повисает мгновенье недописанным хайку,
Как живая улыбка на гранитных губах.
В продуваемом парке неподвижный хранитель...
ВИНОГРАДОВА Мария (род.1983), минская поэтесса, участница КАП БГУ.
Выйди на улицу. Свобода. Первый снег
Дай ей глоток одиночества липкого, скользкого, словно кровавая лужица, 
Ночью туманной, под тонкими липками древние буквы в заклятие сложатся. 
Звоном железа раскатятся формулы, дерево гибкое в перья оденется, 
Все парадоксы окажутся нормами: их перемелет проклятая мельница. 
Небо летит к тебе слишком стремительно, ты понимаешь что выводы — лишнее, 
И вырываешь так предусмотрительно кем-то пришитые кольца. Над крышами 
Звуки сгущаются перед падением (где-то внизу собираются зрители),
Ты выбираешь глупца или гения и приближаешься к шляпам и кителям.

ПРИПЕВ:
    Выйди на улицу ветренным вечером, дунь на ладони и выгнутся линии, 
    Ты остаешься навеки невстреченным — бледная кожа и локоны синие, 
    Тонкие пальцы сожмут подлокотники, свет загорится - конец представления... 
    Крылья останутся на подоконнике рядом с неначатой кружкой сомнения. 

В памяти перебираешь мгновения горького счастья с налётом отчаянья, 
Вот они — восемь секунд вдохновения, время молитв и стихов на прощание, 
Вот они — семь островов одиночества, воспоминаний, упущенных случаев, 
Шесть оправданий кровавого творчества, пять избиений надежды на лучшее, 
Тут же четыре порыва к прекрасному, три понимания неотвратимого... 
Люди внизу понимают по-разному, даже всеобщую веру в Единого... 
Два. Время тянется медленно-медленно, ты замечаешь круги на поверхности, 
Ты продолжаешь подробно и въедливо анализировать суть многомерности. 

ПРИПЕВ:

Ты продолжаешь мусолить последнее — как бы зависнуть над этими крышами, 
Как бы не рухнуть на волосы медные, на завитушки каштаново-рыжие, 
Как не сломать эти взгляды печальные, не разорвать это тихое пение... 
Вот и один... Ты меняешь молчание на предпоследний кусочек терпения, 
С древним заклятием, шёпотом ветренным тихо коснёшься упругой поверхности — 
Это она протянула уверенно к небу ладонь, растопырив для верности.
Тут же стряхнет, ну зачем ей убогие, падшие с неба осеннего, низкого 
Ты же растаешь, стекая под ноги ей тысячей капель, холодными брызгами...

ПРИПЕВ:

Дождик
Капли падали капелью, 
  крыши плакали в апреле, 
Капли прыгали на стёкла, 
  под дождем округа мокла... 
       
ПРИПЕВ:
       Нам ли дождика не жалко? 
       Купим дождику пижамку 
       И повесим за окошко — 
       пусть погреется немножко.

Дождь просился в гости просто, 
  будто кто-то сыпал просо, 
Он стучался к нам в окошко, 
  подоконник скрёб, как кошка.

ПРИПЕВ:

Люди, говорю вам — бросьте, 
  позовите дождик в гости, 
Угостите дождик чаем — 
  он так весел и отчаян! 

ПРИПЕВ:

Пусть он спать ложится с нами 
  и загадочными снами 
Развлекает нас полночи, 
  мы ведь сказки любим очень...

ПРИПЕВ:

Ксения
Слушай, Ксения, милая дура Ксения, 
Ты так здорово знаешь язык людей…
Забеременей, выноси злого гения, 
И у серых камней, помолясь, убей.
Знаки верные выжги на тонкой талии, 
Останавливай время своей рукой.
И в столице величественной Италии,
Ты, конечно же, станешь совсем другой.

ПРИПЕВ:
      Всё равно ты однажды проснешься грустная 
      И захочешь к вершинам высоких гор.
      Нужно только уехать из Белорусии, 
      Не попав ни в опалу, ни на костёр.

Потеряешься в хитросплетенье улочек,
Попытаешься заново стать, как все,
Только, думаешь, много там бродит дурочек
В одеянии угольном при косе?
Выжги стеклышком «тут побывала Ксения»
На какой-нибудь старой и злой двери.
Ну же, милая, просто отбрось сомнения,
Всё равно ты однажды покинешь Рим.

ПРИПЕВ:

Нужно только собраться, родная, глупая,
Хоть куда-то в Монголию ли, в Тибет.
И заметишь — дороги ложатся трупами
Под ладони холодные и тебе,
И увидишь — потоки дождей и времени 
Обтекают изгибы твоей груди.
Ну же, Ксения, дурочка, забеременей
И наплюй на шлагбаумы впереди.

ПРИПЕВ:

МАЗАНИК Александр Александрович (род.1976), минский поэт и бард. Родился в Минске, закончил физический факультет БГУ, затем учился в аспирантуре; активно занимался спортом (пауэрлифтингом). Работает экспертом в Управлении экспертизы изобретений Национального центра интеллектуальной собственности. Пишет песни и стихи с 2002-го года, с 2006-го — участник КАП БГУ, дипломант нескольких фестивалей АП.
Даша
Маленькая Даша нахмурилась,
Всхлипнула в объятиях маминых,
А потом взяла — и расплакалась,
Слёзы по щекам потекли…
Тучи ей ответили бурями,
С неба опустились туманами,
Солнце сжали сизыми лапами — 
Неба не видать и земли.

Ведь вчера всё было так здорово,
Так тепло, красиво и ласково — 
Как же это может закончиться?
Мама, ну скажи — почему?!
Солнце смотрит в дальнюю сторону,
Лето потеряло все сказки, и
Морю встречи с Дашей не хочется — 
Не пройдет коляска к нему…

Мама улыбнётся: «Эх, мелкая!»,
Девочка прижмется доверчиво,
Дождь идёт — и пусть себе сыплется
Мама — здесь, а он — далеко!
Время мерно двигает стрелками.
Время приближается к вечеру.
Даша спит, привычно насытившись
Сладким и густым молоком.

Ветер детским снам повинуется,
Ветер дует с гор мимо пристани,
Тучи проплывают над парками,
Расплываясь в редкий мираж…
Раз — и солнце вышло на улицу,
Два — вгляделось в девочку пристально,
И весь мир раскрасило яркими
Красками для маленьких Даш.