Бесплатный хостинг

Поэты
Аврутин Анатолий
Белянин Андрей
Боброва Юлия
Бондаренко Жанна
Буравкин Геннадий
Виноградова Мария
Вольский Сергей
Гумилёв Николай
Есенин Сергей
Жукович Василь
Климович Игорь
Козлова Ирина
Мазаник Александр
Медведский Эдуард
Мельник Александр
Морозов Юрий
Нежевец Алексей
Письменков Алесь
Подлесная Ольга
Полеес Елизавета
Поликанина Валентина
Пушкин Александр
Рубцов Николай
Скоренко Тим
Солобай Андрей
Солобай Сергей
Сологуб Фёдор
Ступинский Владимир
Чуприна Оксана
Шнюкова Анна
Ягодинцева Нина
Янищиц Евгения

 

На этой странице
Скоренко Тимофей
А снег идёт...
Автостоп
Афина-Паллада
Вампирский вальс
Декадентский романс
Капитанская
Кардиограмма
Карлу
Медведи-2
Медведи-3
Медь
Питеру
Перекрёсток метро
Прощание с поэтом
Римскому императору
Романтика
Телефонная баллада
Трава

 

СКОРЕНКО Тимофей Юрьевич «Тим» (род.1983), минский поэт, бард и прозаик. Родился в Минске, окончил Белорусский национальный технический университет, по специальности инженер-акустик. Автор более чем трёхсот песен, нескольких рассказов и романа; лауреат многих музыкальных и поэтических конкурсов. Автор «Учебника стихосложения» и нескольких статей по той же теме. Более полутора десятков стихотворений Тима Скоренко положены на музыку Алексеем Нежевцом.
А снег идёт...
А снег идёт. Всё так же в поездах
В столицу возвращаюсь из земель
Восточных. И Полярная звезда
На небе не видна. Придёт апрель,
        Разгонит замерзающей воды
        Седые массы. Больше воздух лют
        Уже не будет, и растают льды. 
        И я тебя сильнее полюблю.

Хотя куда сильней? Уже и так
Тебе принадлежит сердечный стук,
Его неслышный «тик» и тихий «так»,
А поезд едет. Едет по мосту,
        Построенному кем-то из больших,
        Тех, что из прошлого приветы шлют
        На стыке шпал железных и в тиши. 
        А я тебя люблю. Люблю. Люблю.

И фонари, стремящиеся при-
Твориться маяками новых звёзд
И отблесками солнечной зари,
Как будто отвечают на вопрос,
        Способно ли творенье наших рук
        Сменить светило; может ли салют
        Сыграть, как в звездопад, в свою игру,
        Тем самым подтвердив, что я люблю

Тебя, родная. И уже никто,
Никто, — ты слышишь! — ни Господь, ни чёрт
Дорогу из столицы на восток
Своим капризом не пересечёт.
        И кажется, всё сводится к нулю — 
        Слова, подарки. Меж сердцами нить
        Не рвётся. Потому что я люблю
        Тебя, как только я могу любить.
Капитанская
Где теперь паруса твои?
Где далёкий небесный свод?
За спиною твоей стоит
Полноправный властитель вод,

Улыбающийся Нептун,
Потерявший твой влажный след
С той минуты, когда в порту
Посвятил ты себя земле.

      Как беспечно ты доверял
      Паре дюймов сырой доски
      Свои северные моря,
      Избавлявшие от тоски,

      От пустых ожиданий дам,
      Что остались на берегу…
      Нынче сам ты остался там,
      Не желая того врагу.

Разобьётся твой автокар
В непривычный злой гололёд,
И услышишь ты в облаках,
Как архангел псалмы поёт.

И тебе улыбнётся Бог,
И тебя, задирая нос,
В перекрестии двух дорог
Будет ждать капитанский пёс.
Медведи-2
Корчится, плачет, стенает Европа,
Чахнет под тяжестью плюшевых лап.
Мишки у власти, в чиновниках, в копах — 
На должностях президентов и пап.

Стонут под игом и пашут людишки,
Делая бомбы, патроны и плюш.
Машут бичами надсмотрщики-мишки,
Злые игрушки без плюшевых душ.

ПРИПЕВ:  
      Только там, далеко, где полюс,
      Партизаны, эвенки и чукчи,
      Убивают белых медведей
      Грубо топчут ногами их шкуры
      Братья белые, не беспокойтесь,
      Всем им будет намного круче.
      Час расплаты придёт и вьедет
      На Чукотку великий Бурый
      Плюшевый брат!!!

Белые братья готовы к атаке,
Пуговки-глазки блестят, как свинец,
Плюшевый вождь нарядился для драки
В переплетенье патронных колец.

Вот и подмога: десятки убойных
Розовых, жёлтых и (тьфу!) голубых
Плюшевых мишек явились на бойню,
Чтоб никого не оставить в живых.

ПРИПЕВ: 

Страшные звери, оскалы на мордах,
Дети заводов и ядерных зим,
Мчатся в каяках по бурным аортам,
Шлёпают лапками в жуткой грязи.

Мишки готовы, медведи на страже
Мира, свободы и прочих идей!
Мишки не любят расизм, а также
Расу создавших расизм людей!

ПРИПЕВ: 

Автостоп
Вышел из града. Что
Там, за его чертой?
Облачное манто,
Неба пустой картон.
        Руку едва поднял — 
        Первой попуткой вдаль.
        Кажется, для меня
        Кончились поезда.

ПРИПЕВ:
Север тебя не ждёт.
Юг не поймёт меня.
Просто мы мчим вперёд, 
В сердце огонь храня...

Стелится автобан,
Катится «Шевроле»
К белым высоким лбам
Витебских королев.
        К нежным соцветьям рук
        Тянется полоса…
        …Но, к сожаленью, друг,
        Холодны их глаза.

ПРИПЕВ:
Север тебя не ждёт.
Юг не поймёт меня.
Просто мы мчим вперёд, 
В полымя из огня...

Главное – не забыть
Имя своё назвать,
Не обругать их быт,
Не помянуть их мать,
        Просто сказать: «Братан!
        Нам с тобой по пути!» – 
        По разводным мостам,
        Блещущим впереди.

ПРИПЕВ:
Север тебя не ждёт.
Юг не поймёт меня.
Просто мы мчим вперёд, 
В сердце огонь храня...
Трава
Тысяча лет улетит из виду:
Что впереди, в темноте грядущей — 
Мне ли не знать, потому как идол,
Созданный мной и увязший в гуще
Мелких событий, случайных связей,
Суетных дел и бумажных истин,
Чует, что кончится время грязи,
Из чернозёма пробьются листья.

Листья травы зашуршат зелёным,
Листья сольются с ковром цветочным,
Листья покроют ивы и клёны,
Город заполнят и обесточат.
Город исчезнет в прекрасной чаще,
Патина скроет стальные чресла,
Город, который был в настоящем,
В будущем станет вдруг неуместным.

Листья травы потекут на север,
Или на юг — не играет роли,
Семенем юрким поля засеяв,
К каждому сейфу взломав пароли.
Кажется, я покидаю тело,
Кажется, я превращаюсь в птицу — 
Девушка, милая, что я сделал,
Как же такое могло случиться!

Зелень — не патина и не лавр
В тёмных венках на чужих надгробьях,
Зелень — не сила, не мощь, не слава,
В зелени нет ни ножей, ни копий.
Это листва, что изящно вьётся,
Свежие травы на крутогорье,
Это безумное море Солнца,
Это зеркальное Солнце моря.

Брось этот город, плыви на запад,
Или на север, как пел я выше,
Бурно вдыхай элегантный запах,
Сочным плющом покрывая крыши,
Будь хризантемой, и с этим вместе
Будь орхидеей в саду душистом,
Будь герцогиней в своём поместье,
Будь тишиной в поднебесье чистом.

Время застынет и станет зыбким,
Медь распушится по ветросклону,
Я, восхищаясь твоей улыбкой,
Вновь обнаружу себя влюблённым.
И вопреки городам и платьям 
Тихо шумят и беспечно тают
Листья травы в совершенном взгляде,
Листья травы в глубине хрустальной.
Афина-Паллада
Представь: на развалинах древнего мёртвого Рима
Ты встретишь случайно богиню Афину-Палладу.
Она станет в вашем дуэте безустальной примой,
Ты будешь носить ей цветы и слагать серенады.

Она будет щурить глаза и показывать зубы
В довольной улыбке дракона прекрасного пола,
А ты, извиваясь, как червь, и сверкая безумно
Зрачками по телу, её представлять будешь голой.

Порой она будет мелькать соблазнительной ножкой,
Но если ты ближе подступишь, мечом замахнётся
И скажет: «Ну что ты, дурак, это я понарошку,
Сходи-ка сейчас, принеси мне осколок от Солнца!»

И ты, обожжённый, вернёшься с обломком светила,
Поблекшим уже от отсутствия внешней подпитки,
Она же опять усмехнётся: «Да я пошутила!»,
Тебя постепенно обчистив, страдалец, до нитки, 

А после исчезнет, сверкнув напоследок глазами.
Неужто ты ждал от Афины другого расклада?
И даже когда через год вы столкнётесь носами,
Тебя не узнает богиня Афина-Паллада.

Представь: среди сотен строений прекрасного Рима,
Под солнечным светом, на тёплой и маленькой плаца
Увидишь смешную девчонку по имени Римма,
Протянешь ей руку и встретишь тепло её пальцев.
Вампирский вальс
Тебя уже загнали в угол между серых негостеприимных стен,
И кто-то в чёрном пиджаке с улыбкой смотрит на тебя в прицел,
И хочется из двадцать первого столетья стали снова в плейстоцен:
Ни интернета, ни TV тебе — по меньшей мере, просто будешь цел.

Но выстрел раздаётся и по наковальне бьёт, и стремя крошит в порошок.
Ты, словно хакер Нео, видишь траекторию полёта огненной осы,
И у тебя ещё осталось несколько пикосекунд, и это, в общем, хорошо:
Возможно, ты успеешь отказаться от всего, что ты у Господа просил.

   Пока летит пуля, а за нею тянется фосфорецирующий след,
   Можно изменить полжизни, ведь времени полно,
   И в праздничный настой виагры добавить бересклет,
   И у девочки на башне отобрать веретено.

Ты можешь вспомнить, как читал ты книгу судеб и пытался мелом изменить свою судьбу,
Как вместо скромного походного наряда одевался в Дольче и Кензо,
Как целовал, мой друг, ты в шею девушек, а ночи проводил в шагреневом гробу,
И за тобой охотился почти что весь Московский несгибаемый ночной дозор.

Но, кажется, ошибся ты, как в своё время точно так же ошибался Жиль де Рец,
Пусть даже рыжая красотка Люси не запомнила совсем твоё лицо,
И с её слов не сможет написать тебя даже великий копимастер Мегерен,
Твоё лицо не сможет сочинить, как злобного Кощея, иллюстратор Васнецов.

   Пока летит пуля, а за нею окисел аргентума млечною тропой,
   Можно изменить полжизни, возвратиться в мир людей,
   Можно оторваться навсегда в лейкоцитовый запой,
   Можно доживать, как узник замка Иф, на хлебе и воде.

Но вот осталось сантиметра три всего, ну, в общем, кончилась твоя лафа.
Давно пора забыть про виртуальные сражения в контру в ближайшем Internet-кафе.
Всё стало реальным, не поможет даже спрятанный в кармане древний артефакт,
И не дождётся за падение с экранов вниз тебя твой Золотой Орфей.

Так ничего не бойся, улыбнись и покажи свои шикарные клыки,
Умри с улыбкой на устах, рассыпься в серый прах, и яркий блеск твоих глаз
Сверкнёт сигналом, и пойдут в атаку перепончатокрылые полки,
И вот тогда уже никто не остановит, не пошлёт по ветру нас.

   Пока летит пуля, а за нею Бэтмены весёлою толпой
   Выйдут на тропу войны, выбрав самый верный галс.
   Сколько бы не оставалось, стяга не бросай и во весь голос пой
   Песню своих предков, свой вампирский вальс.
   Песню своих предков, свой вампирский вальс.
Декадентский романс
В «Золотой табакерке» накурено, душно и пыльно,
Тускловатое золото, тюль, посеревший от сырости…
След былого величия, выхлопы автомобиля
И пустое биенье страны в невозможности вырасти.

Угловатый поэт на освеченной яркой эстраде
Угловатые режет стихи, обличая всё старое,
Айседора танцует, а маршал при полном параде
Напивается вдрызг и глаза закрывает усталые.

     Я прошу, Ариадна, только не беспокойся,
     Где-то в Лондоне, слышишь, громыхает метро — 
     А Элеонор Торнтон на капоте «Роллс-Ройса»
     Проезжает по улицам и сеет добро.

Капитан достаёт золочёную шпагу из ножен
И клинок полагая использовать в качестве зеркала,
Кокаин рассыпает и больше держаться не может,
Покрывая чем свет нерадивого служку-аптекаря.

На рояле играет усердно мелодию Брамса
Рыжеватый еврей в национальной узорчатой шапочке,
И спускаются музы к поэтам из дыма Парнаса,
И дворняги от дога с болонкой приносят им тапочки.

     Не суди, Ариадна, я дарю тебе розы,
     Ты не любишь их — знаю. Но других здесь — увы.
     А Элеонор Торнтон на капоте «Роллс-Ройса»
     Проезжает по улицам холодной Москвы.

А прекрасная Анна по первому тихому слову
Посылает Гомера и старенький томик Евангелья
Через десять инстанций в тюрьму к своему Гумилёву — 
Хотя, может быть, это не Анна, а кто-то из ангелов.

И ударное эхо раздастся по камерам тёмным,
И хрипящие звуки по клеткам камина разметятся…
Ледяная столица по книжицам переплетённым
Потеряет ещё двух поэтов в течение месяца.

     Задавай, Ариадна, задавай мне вопросы — 
     Видишь, я на свободе, я пока у руля.
     А Элеонор Торнтон на капоте «Роллс-Ройса»
     Исчезает за красной баррикадой Кремля.
Кардиограмма
Рвётся и пляшет, и буйствует кардиограмма. 
В ней, бессистемной, творятся безумные вещи.
Мчится она то направо, то влево, то прямо,
Бьётся и, точно осина Иуды, трепещет.

Бьётся она искромётной мятущейся ночью,
Пляшет она, когда Солнце встаёт над кроватью.
Хочет покинуть смешной электронный приборчик,
Хочет разлиться по белой больничной палате.  

Снова, я снова влюбился, прости меня, сердце,
Ритм нарушив, я порчу здоровье и нервы — 
Форте, фортиссимо (кстати, а было ли мецце-?),
Далее вне категорий и клеток, наверное.

Выскочи, выпрыгни, выберись, выскользни прочь из 
Узкой грудины и кардиореберной клети,
Думать забудь про желудок, печёнку, гипофиз,
Лёгкие, мозг и другие, подобные этим.

Кардиограмма смеётся, хохочет и через
Дробь расстояний летит, рассекая пространство
К сердцу другому, чтоб сердце другое уверить
В том, что, сливаясь, они обретут постоянство. 

Если ты скажешь мне: «нет», моё сердце вернётся,
Снова пробьётся сквозь кости и ляжет на место,
Моцарт проснётся, заплачет мелодией Моцарт,
Кардиограмма зальётся безмолвным оркестром.

Всё успокоится, мерно затянутся раны,
Ты, безусловно, найдёшь свою партию в жизни.
Тонкая нить непрерывно пойдёт по экрану,
Полуоктавное «ми» однотонно повиснет…
Карлу
Скажи мне «Remember». Скажи это слово лишь мне.
Толпа недостойна, она не поймёт высшей цели
Такого прощания с миром дворцовых камней,
Отёков и ссадин на белом ухоженном теле.

Я помню, король, как ты профиль над плахой склонял,
Стараясь смотреться не хуже, чем на барельефе
Своих же монет. Ты, наверно, не видел меня,
Но знал, что я здесь, под тобой, среди пепла и плевел.

Толпа бесновалась: её только одно подавай — 
Чтоб кровь дворянина обрызгала лица и руки.
Сегодня она заорёт, мол, катись, голова,
А завтра отправит туда же того, кто отрубит.

Скажи мне «Remember», хоть шёпотом, хоть про себя — 
И я не посмею нарушить приказ королевский,
Навеки запомнив, как грозно фанфары трубят,
Когда покидает Британию с траурным блеском

Последний властитель, которого кто-то любил, 
Которому кто-то пытался отдать свои жизни.
Ступени на плаху, как узкий проход Фермопил, — 
Последние двери к спасению нашей Отчизны — 

Готов я держать. Но взошёл ты на свой эшафот,
Сверкая глазами и делая тем одолженье
Тому, кто топор в мускулистые руки возьмёт,
Отметив умелым ударом твоё пораженье.

Скажи мне «Remember», ведь больше уже не успеть — 
Какое ещё завещанье вместит твою волю?
И будет тебя вспоминать лишь монетная медь
В истёртых руках работяг и ремесленной голи.

В последний момент, после шёпотом сказанных слов
Пройдись своим взором по склонам коричневых кровель,
И в каждом из жадно глядящих на казнь ослов
Тебе улыбнётся торжественно Оливер Кромвель.

Прощай, государь. Может, свидимся где-то ещё:
Ты — без головы, я — с пробитой рапирою грудью.
Для нас проведёт сатана персональный расчёт
Предсмертных грехов. А потом уже небо рассудит.

Прости, государь. К сожалению, я не успел:
События рвались из упряжи в бешеном темпе.
Ты можешь ещё одну вещь до разрыва в виске — 
Сказать мне последнее слово.
Сказать мне «Remember».
Медведи-3
Ну вот и всё: закончилась война,
Хотя никто, возможно, не заметил:
На всей земле господствуют медведи,
И кроме них, здесь нету ни хрена.

Медведям светит мирная звезда,
Медведи ввысь возносят небоскрёбы
И, поменяв название Европы
На Медвежопу, строят города.

        Короче, мир для тех, кто жрёт,
        Пчелиный сладкий жёлтый мёд,
        И лапу радостно сосёт,
        Для них весь мир, и это всё.

Любой медведь умеет плавить сталь
И наизусть он знает Медведьезу,
А Медвепушкин рвёт Медведантеса,
И совесть Медвепушкина чиста. 

А на экране — Фабрика Медвёзд,
В ней победил медведик шоколядный,
Какой-то бурый, страшный, неприглядный,
Зато шикарно распушивший хвост.

        Короче, мир для тех, кто жрёт,
        Пчелиный сладкий жёлтый мёд,
        И лапу радостно сосёт,
        Для них весь мир, и это всё.

Нет никого прекрасней, чем медведь.
Медведь — вершина всяких эволюций.
Аплодисменты отовсюду льются,
И продолжает виться круговерть.

Но я уверен: кто-то вскинет стяг,
Придёт война, такое время будет, 
Когда восстанут плюшевые люди,
Войдут в столицу и возьмут Рейхстаг.

        И смерть придёт ко всем, кто жрёт
        Пчелиный сладкий жёлтый мёд,
        И лапу радостно сосёт,
        Конец наступит им, и всё.                 
Медь
Кружатся по ветру золочёные листья,
Небо столичное опостылело вовсе.
Я — не художник, мне перо — ближе кисти,
Вот и приходится мне описывать осень.

Осень на севере, на югах — и подавно,
Золото плавится и становится медью.
Мимо проносятся Катерины и Анны,
Сельские пышечки и московские леди.

Медь превращается в провода и монеты,
Медь наполняется электрическим током,
Медь растекается по столбам и куплетам,
Рвётся из города в провинциальность востока.

Мимо проносятся километры дороги,
Речки невзрачные, невысокие горы,
Все эти мелочи, и, в конечном итоге,
Медь из провинции возвращается в город.

Трогаю пальцами телефонную трубку,
Мучаясь в поисках подходящего слова.
Я на вокзале, я заплатил за маршрутку,
Чтобы отправиться на восток к Могилёву.

Сколько бы ни было в этой жизни трагедий,
Как ни менялись бы разноцветные лица,
Золото кончилось, и пришло время меди,
Время, в которое повезло нам родиться.

Время рассыплется, и на Невском проспекте,
Губы закусывая до пурпурной крови,
Я обнаружу вдруг, что молчит моё сердце,
Сердце, которое я забыл в Могилёве.

Стань же мне центром на этой бурной планете,
Стань адвокатом в суде последних вершизн.
Платина кончится, и придёт время меди,
Время, которое мы потратим на жизнь.

Питеру
Я вернуться хочу, как покойный поэт, в этот город,
Полный каменных тайн и пропахший историей так,
Что никто не посмеет сказать: триста лет — слишком молод,
Чтобы ровно сыграть многонотный причудливый такт.

Я родился не здесь. Ну и Бог с ним — не всем же рождаться
Между тёмных подёрнутых сном Грибоедовских рек
В этом бьющем ключом удивительном сердце на пальцах
Необъятной страны. Неужели воздвиг человек

Золотистые шпили и стены чахоточных тюрем,
Многоглавье дворцов и железные краны портов,
Подчинённые собственной дикой, нелепой структуре
И покрытые облачным серо-дождливым пальто…

К желтокаменным сфинксам ведут Ариаднины нити,
Все дороги из Рима и пыль от брабантских манжет:
Петербург на ладони построил великий строитель,
Петербург на прощанье воспел запрещённый поэт.

Обещаю: вернусь. Не сегодня. Не завтра. Нескоро.
Но бросаю частичку души, как монету, в фонтан,
Потому что люблю, безудержно люблю этот город
И хочу там уйти. Потому что родился не там.
Перекрёсток метро
Такое бывает: когда перекрёсток двух линий метро
Становится центром бескрайней вселенной для двух человек,
Вокруг превышает все нормы константа по имени «ро»,
Вот только они не глядят на толпу из-под смеженных век.

И свод потолочный внезапно теряет гранитный рельеф,
Становится синим, наполненным редкими искрами звёзд,
Хвостами комет, перекличкой Стрельцов, Водолеев и Дев
И Млечным мостом, постоянно направленным точно на ост.

Свисток паровоза, прекрасные дамы, тринадцатый год,
Возможно, Европа застыла на грани великой войны — 
Но им безразличен такой человеческий водоворот,
Поскольку они, выражаясь простым языком, влюблены.

А время всё катится, катится, стелется, тянется вспять,
И рельсы теряются в бурых навершиях спелой земли,
Смещаются звёзды, и рыцарь хватает меча рукоять,
В далёкую гавань ведёт генуэзец свои корабли. 

Вращается мир с необузданной скоростью, страстью вокруг,
Сливается мир в разноцветную реку, и только они
Всегда неподвижны, всегда одиноки, их маленький круг — 
Лишь только они, и никто, кроме них, в эти длинные дни.

Она открывает озёра зелёных светящихся глаз
Она улыбается, шепчет одними губами: «Пора…»
Вагоны метро исчезают в тоннеле в стотысячный раз,
Цветными картинками будит толпу электронный экран…
Прощание с поэтом
До свиданья, Поэт. Мы давно разучились читать,
Но искусство письма, к сожаленью, забыть не успели
За две тысячи лет от рожденья Иисуса Христа,
Или, может быть, больше. Заброшенный в прошлое пеленг

Не позволит увидеть картину во всей полноте,
Кавалькаду эпох завершив бесконечно прекрасной…
…До свиданья, Поэт. Среди сотен разбросанных тел,
Поглощённых землёй, ты — единственный легший в анфас, но

     Что тебе до того? Ведь граниту как ни говори,
     Не услышит ни слова и вряд ли хоть что-то ответит
     На дурацкий вопрос. И придётся залезть в словари,
     Чтобы в строфах найти зашифрованный миг твоей смерти.

До свиданья, Поэт. Тебе стала чужая страна
Предпоследним приютом на трудном пути к той Валгалле,
Где читают друг другу стихи, где царит белизна,
Где никто никого не убьёт и где вовсе нет стали.

Я прощаюсь с тобой через годы. Когда-нибудь мы
Вновь столкнёмся в том мире, куда мне пока слишком рано.
Ты не умер, поэт. Ты бежал из телесной тюрьмы,
Миновав все посты облачённой в халаты охраны.

     Но что тебе до того? Ведь граниту как ни говори,
     Не услышит ни слова и вряд ли хоть что-то ответит
     На дурацкий вопрос. И придётся залезть в словари,
     Чтобы в строфах найти зашифрованный миг твоей смерти.
Римскому императору
Не смей, император, любить тишину и спокойствие,
Ты должен восславить свой век серенадой сражений,
Подмяв под себя закалённых гоплитов полозьями
Далёкие страны. Ты должен в них видеть мишени

Для копий и стрел, для бессчётных финтов ниже пояса,
И нет никого, перед кем ты обязан склониться,
От северных стран до столичного псевдоспокойствия.
Тебя обожает империя, отцеубийца.

И выйдя на бис на арену, цветами покрытую,
Взмахни, император, мечом и изящным движением
Пронзи обнажённое горло лежащему бритту и,
Внимая толпе, прокричи о его поражении.

Дорожную грязь твои воины в Африках нюхали,
Ловили обрывки свободы в литой дисциплине,
А ты обесчестил их женщин и сделал их шлюхами,
На каждом углу продавая изящество линий.

И вроде в роду твоём были герои великие,
Поднявшие Рим на вершину всего мирозданья — 
Прозванье твоё нарицательным станет, Калигула,
Не в силу того, что ты Рим восхвалял неустанно,

А в силу того, что низверг ты в бездонные пропасти
Величие самой прекрасной в Европе столицы.
Ты бог, вероятно. Но в этом ни славы, ни гордости,
Лишь тяжесть на плечи усталые, отцеубийца.
Романтика
Ни щита, ни забрала – пуховая красная мантия,
Постаревший король в ожиданье последней процессии…
А когда-то — он помнит — была в его жизни романтика:
Он, как маленький мальчик, за пухлыми бегал принцессами,

Только цели преследовал он совершенно не детские
И полсотни бастардов оставил по разным провинциям,
От Мальмё добирался до южной весёлой Венеции,
А под старость страну разделил между юными принцами.

За прекрасную даму он дрался однажды с драконами,
А точнее, с одним, причём мелким каким-то, потерянным,
А прекрасную даму он сделал супругой законною,
И в быту оказалась она ужасающей стервою.

И в кровавые битвы порой он водил своё войско.
Побеждал иногда; иногда и терпел поражения,
Но в бою отличался железным, спартанским спокойствием,
Принимая в который уж раз волевое решение.

А на самом-то деле по жизни достаточно меньшего:
И корону, и трон обменял бы король без зазрения
На всего лишь одну, но прелестную, верную женщину,
Он её бы любил, он слагал бы ей стихотворения.

А бастарды, драконы, жена и пурпурная мантия
Опостылели зрению так, что к чертям это зрение…
…Потому как он бы предпоследним на свете романтиком,
А последний романтик, — наверное, я, к сожалению.
Телефонная баллада
Ничего не меняется, одинаково серыми
Представляются будние и свободные дни,
И бросаюсь я по ветру словоблудными перлами:
Доберутся, надеюсь я, к адресатам они.

И звонки телефонные забренчат переливчато,
Меня вспомнят забывшие даже имя друзья,
Гюльчатай, без стеснения демонстрируя личико,
Мне такое предложит вдруг, о чём в песне нельзя.

Но погода по-прежнему солнцепёком не радует,
Наступают осенние времена желтизны,
Укрываются женщины за витыми оградами,
Выбирая восточное направленье весны.

Позвоните, пожалуйста, просто так, на прощание,
Пару слов, и не более, остальное — к чертям.
Никому не пожалуюсь ни на что, обещаю я,
И уйду в преисподнюю безвоздушных летяг. 

Позвоните, пожалуйста, ведь молчание пагубно,
Я боюсь этой давящей и пустой тишины,
Распуститесь сияющей телефонною радугой,
Сочлените два города опустевшей страны.

Расстояния, кажется, не такие и дальние,
Поездами, машинами или просто пешком,
Я не требую большего, не прошу я свидания,
Обойдусь кратковременным телефонным звонком.

Ничего не изменится, мир, помеченный ретушью
Седовласым художником с хладнокровным лицом,
Будет медленно двигаться, обрастать пыльной ветошью,
Эллипсоид космический обращая в кольцо.

Но зато в этом будущем вдруг услышу не эхо я,
Не стрельбу телевизора, а всего лишь едва
Искажённые радио и другими помехами
Удивительно чистые и живые слова.